Наше меню

Поиск

Разделы новостей

Gorby [3]

Друзья сайта

Главная » Статьи » СССР-Россия : 1985-1991 » Gorby

02


- продолжение -


     Надо сказать, что в Грузии, как и в Азербайджане, кумовство, взяточничество, подкуп, "покупка" высоких должностей (включая министерские), наконец, подпольная промышленность, успешно конкурирующая с государственной, достигли фантастического размаха. Шеварднадзе, будучи, как и Алиев, человеком неукротимой энергии и замечательной изобретательности, вел борьбу за возвращение своей республики под командование Кремля с переменным успехом, и грузинская одиссея носила более сложный, разветвленный и запутанный характер, чем прямолинейная и жестокая - с расстрелами за экономические преступления - борьба с коррупцией в Азербайджане. Да и сам Шеварднадзебыл всегда более живым, интеллигентным и предприимчивым человеком, чем его коллега из Азербайджана - "человек-компьютер" Алиев.
     Их дальнейшая (уже "кремлевская") судьба - еще одно свидетельство их индивидуальных различий: оба вызваны в Москву, вошли в Политбюро, Алиев стал первым замом премьера, а Шеварнадзе министром иностранных дел, но в то время, как последний по сей день удерживается на своем посту, первого давно заставили уйти на пенсию.
     На посту руководителя коммунистов Грузии Шеварднадзе повел борьбу с коррупцией еще с большим размахом и бескомпромиссностью. Он сменил снизу доверху чуть ли не всех должностных лиц и заполнил грузинские тюрьмы бывшими сановниками и подпольными капиталистами. Его борьба, однако, вызвала сопротивление в самых разных кругах грузинского общества. Ведь именно экономическая помощь государства способствовала расцвету частной инициативы и подпольного капитализма, по сути восполняя здесь пробелы централизованной экономики.



     Сопротивление его полицейско-бюрократическим мерам обрело национальную окраску, когда Шеварднадзе, будучи принципиальным интернационалистом, попытался заменить грузинский язык - в качестве государственного в республике - русским. Мотивировал он это тем, что русский язык для народов СССР - все равно, что английский для остального человечества. И еще больнее уязвил он национальное самолюбие, когда в Москве с трибуны партийного съезда заявил, что для Грузии солнце всходит не на Востоке, как для всего мира, а на Севере - из России.
     Уязвленные всем этим грузины решили расправиться с Шеварнадзе физически. Однако его личный шофер, которому грузинская мафия поручила "спасти Грузию" от предателя, в последний момент пустил пулю не в Шеварднадзе, а в себя. В другой раз не сработала самодельная бомба в здании грузинского ЦК, третий раз - Тбилиский театр оперы и балета имени Палиашвили загорелся за несколько часов до приезда туда партийной элиты во главе с Шеварднадзе на празднование годовщины победы над Германией – и полыхал целые сутки. Когда мы, несколько месяцев спустя, приехали в Тбилиси нам показали обгорелый остов этого театра как символ национальной ненависти к отступнику.
     Из попыток Шеварднадзе "прочистить капиталистический свинарник республики" (его собственное выражение) отметим одно пустяковое дело, которое, однако, накрепко застопорилось, несмотря на все усилия Шеварднадзе. Это было тем более странно, что с помощью Андропова ему удавалось уличить преступников, которым покровительствовал лично Брежнев, вылавливая их прямо из кремлевских приемных, где они дожидались своих влиятельных патронов.
     В данном же случае речь шла не о Москве, а о ничтожном, с точки зрения Шеварднадзе, Ставрополе.
     Напуганные размахом борьбы Шеварднадзе с коррупцией, несколько частных предприятий, изготовляющие ювелирные украшения, кольца, цепочки, изделия из мельхиора, а также несколько ресторанов-шашлычных, цехов по производству фруктовых соков в срочном порядке перебазировалась в соседний Ставропольский край, где под государственными вывесками продолжали успешно развивать "теневую экономику". Однако их процветание по другую сторону Кавказского хребта оказалось под угрозой, когда Шеварднадзе, с помощью московского КГБ и его ставропольского филиала, настиг грузинских дельцов на "месте преступления". Оставалось только затребовать от ставропольской прокуратуры экстрадиции преступников, то есть выдачи их обратно в Грузию. Шеварднадзе считал дело решенным и потому был ошарашен, получив твердый отказ Горбачева.
     Не похоже, чтобы причина этого горбачевского упорства крылась в желании уже тогда ввести, хотя бы в пределах Ставропольского края, капиталистические элементы в социалистическую структуру.
     "Доброта" и одновременно неуступчивость Горбачева могла иметь только одно объяснение. Насколько известно, Шеварднадзе позвонил из Тбилиси Горбачеву в Ставрополь и пригрозил ему, что в случае дальнейшего сопротивления пожалуется в Москву. Со свойственной ему грубоватой деликатностью Шеварднадзе сказал Горбачеву: "Слушай, я навожу у себя в доме порядок, а ты мешаешь мне. Подумай кто ты и кто я. Не стой у меня на дороге. Предупреждаю последний раз - у меня в Москве рука. Ты выиграешь их этого пару тысяч, а потеряешь все.". Однако, к великому изумлению Шеварнадзе, Горбачев отстоял грузинских дельцов. Крайкомовский секретарь, которого Шеварднадзе склонен был считать по рангу ниже руководителя любой из 15 советских республик, оказался на самом деле могущественнее и влиятельнее его, даже там где речь шла о нарушении закона.
     Московская "рука" Горбачева была сильнее московской "руки" Шеварднадзе, хотя в обоих случаях это была одна и та же рука - председатель КГБ Юрий Андропов. Просто из двух протеже он более всего ценил своего земляка, у которого к тому же, в отличие от грузина Шеварднадзе, была реальная и близкая перспектива попасть в Кремль.
     Так состоялось первое близкое знакомство двух подопечных Андропова - оно началось с конфликта, который однако, не помешал Шеварднадзе, уже в горбачевскую эпоху, оказаться в Кремле, где он, несмотря на полное отсутствие дипломатического опыта, сменил на посту министра иностранных дел престарелого Андрея Громыко - первый в русской истории полицейский генерал на этой должности.
     Такую "объективность" генсека Горбачева в подборе ближайших кадров можно объяснить только тем, что отнюдь не только из его людей создается высшая советская элита, что действуют там и другие силы.
     Отметим одну характерную черту всей карьеры Горбачева - он был всегда самым молодым среди своих коллег. Про таких говорят - из молодых да ранних. В Московском университете Горбачев был одним их самых молодых студентов, ибо большинство его сокурсников оказались бывшими фронтовиками. Он был среди них самым молодым коммунистом, вступил в партию на втором курсе, когда ему было всего 21 год. И самым молодым членом университетского профкома, куда входили главным образом убеленными сединами профессора, администраторы и всего несколько студентов, да и те, в отличие от Горбачева, с последних курсов. Он был одним из самых молодых аппаратчиков в Ставропольском крайкоме партии, а когда в 1970 году стал его первым секретарем - самым молодым из почти двух сотен партийных руководителей областей и республик.

     Спустя год, минуя положенный стаж в кандидатском предбаннике ЦК, Горбачев попадает на 24 съезде партии прямиком в ЦК КПСС и оказывается (ему было тогда 40 лет) самым молодым аппаратчиком в его составе. В 1978 году, когда Горбачев был вызван в столицу и назначен одним из 11 секретарей ЦК, он снова оказывается среди них самых молодым, также как спустя еще год - самым молодым кандидатом в члены Политбюро. И наконец в 1980 году, став членом Политбюро, Горбачев годился в сыновья чуть ли не каждому своему коллеге за единственным исключением ленинградского партийного босса - Григория Романова. Сравним Горбачева еще с его предшественником на посту Генерального Секретаря Константином Черненко. Оба избраны в ЦК в 1971 году, а дальше Черненко идет с опережением всего в два года: становится секретарем ЦК в 1976 году, кандидатом в члены Политбюро - в 1977, полноправным его членом - в 1978 году. Но какая между ними возрастная разница - Горбачев родился в том году, когда Черненко вступил в партию! Конечно, молодость Горбачева относительна: Ленин умер в том возрасте, в каком Горбачев "стал у руля". Он выигрывал благодаря фону, на котором разворачивалась его карьера.
     При смертельно больном Андропове Горбачев и Романов были единственными претендентами на пост руководителя партии, а значит и страны. Оба - секретари ЦК, оба - сравнительно молоды (хотя и с разницей в 8 лет), оба - русские (непременное условие для занятия должности генсека). Судьба свела их в совершенно искусственную, фальшивую пару, по сугубо внешним анкетным признакам - ведомственным, возрастным, социальным и национальным. И политическая жизнь в Кремле - сначала тайно, при умирающем Андропове, а потом все более открыто, при умирающем Черненко – приняла постепенно характер отчаянной борьбы между Романовым и Горбачевым. В разные периоды этой борьбы в нее вовлекались и другие члены кремлевской элиты - кто на стороне Романова, а кто на стороне Горбачева, иногда она выходила на поверхность, и мир уведомлялся об очередных жертвах. Но впервые эта политическая дуэль разыгралась у гроба Андропова.
     О чем думал Андропов, давая им параллельные, равные посты и уже тем самым невольно натравливая их. У него было такое ограниченное число своих людей в Кремле, когда он захватил власть, и он так остро нуждался в сторонниках своего курса, что в срочном порядке вызывал в столицу тех, кто успел доказать свою эффективность на местах: Виталия Воротникова после того, как тот железной метлой прошелся по остаткам медуновской команды в Краснодарском крае; Гейдара Алиева, который провел в своем проворовавшемся Азербайджане такую жестокую борьбу с коррупцией, что смертный приговор за экономические преступления стал там обыденным явлением; Егора Лигачева из Томска и, наконец Григория Романова из Ленинграда.
     За 13 лет партийного наместничества Романов ухитрился превратить этот город в бастион глухой реакции, в главный оплот шовинистов и неосталинистов. Но нельзя не отметить и такую сторону полицейского режима в Ленинграде при Романове: он стал образцовым городом по промышленным показателям, порядку и чистоте. Так что идеологически Романов больше, чем кто бы то ни был, подходил Андропову, когда тот стал генеральным секретарем. А при ограниченности выбора и ограниченности времени бывший шеф тайной полиции, вообще не очень чуткий к психологическим нюансам, мыслящий скорее грандиозными схемами, вынужден был смотреть сквозь пальцы на индивидуальные отличия и постоянные трения между Горбачевым и Романовым. Более того, именно Горбачева послал Андропов в Ленинград, чтобы забрать в столицу Романова, который хотя и был членом Политбюро, но постоянно пребывал на расстоянии в 650 км. от эпицентра власти, и который должен "привести к присяге" его преемника Льва Зайкова, который через несколько лет сам будет вызван в Москву: взамен сначала побежденного и изгнанного из Политбюро Романова, а вскоре - ослушника Ельцина. Пользуясь спортивной терминологией, Льва Зайкова, нынешнего партийного босса столицы, можно назвать вечным "запасным игроком". Не исключено, что он еще понадобится в случае падения Горбачева.
     Возвратимся, однако, к андроповским временам, когда борьба между Романовым и Горбачевым была еще в самом разгаре, а ее исход неизвестен.
     Если Горбачев, благодаря его покладистому характеру и искусному приспособленчеству, был всеобщим любимцем в Политбюро (хотя некоторые члены последнего и догадывались о его подстрекательской роли в "медуновском балете"), то Романов, напротив, многих смущал своей резкостью и жесткостью. Даже тех, кто признавал за ним его деловые качества и организационные способности, работоспособность, одинаковую требовательность к себе и к другим, верность сталинским принципам управления империей, который в период полицейского правления Андропова приобрел особую популярность в верхах.
     Романова, которому все доставалось его собственными, иногда тяжкими трудами, с досадными порою срывами, не мог не раздражать такой баловень судьбы, как Горбачев. Пребывав в Политбюро на четыре года дольше Горбачева, Романов попал в столицу на пять лет позже соперника, что не мешало ему, однако, смотреть на того свысока.
     Романов был как-никак ленинградцем, а Ленинград если и относился к провинции, но был все-таки (его так и называли) "столицей русской провинции" - в отличие от такой глуши, как Ставрополь.
     Уклончивость и покладистость Горбачева только вызывали глухое раздражение у крутого и прямолинейного Романова.
     Как секретарь ЦК, Романов руководил тяжелой промышленностью и вооруженными силами, что было, несомненно, важнее дачного сельского хозяйства, которым ведал Горбачев. Однако, незадолго до смерти, Андропов возложил на своего земляка дополнительные обязанности: взвалил на него партийные кадры. Среди сторонников Горбачева числился министр иностранных дел Андрей Громыко, а среди сторонников Романова - начальник генштаба Огарков. Оба требовали больших капиталовложений в армию. Хотя казалось бы - куда больше?
     Пока Андропов был еще способен стоять у кормила власти, Горбачев и Романов взаимно дополняли друг друга, а когда он заболел и окончательно слег, заменяли его вдвоем, несмотря на взаимную вражду. Увы, невозможно было поделить между ними пост генерального секретаря, когда умер Андропов. В те четыре дня, которые прошли с его смерти до "избрания" его преемника, они дали тем большую волю своим политическим страстям, чем усерднее вынуждены были их удерживать при жизни Андропова, но не знаем - и, скорее всего, никогда не узнаем - всех подробностей дуэли Романова и Горбачева у гроба их общего патрона. Достоверно известно, что те из "младотурок", кому все равно в этой борьбе "не светило" призовое место - Гейдар Алиев, Виталий Воротников, Николай Рыжков, Егор Лигачев и шеф КГБ Виктор Чебриков - пытались урезонить дуэлянтов, призвать их к взаимной уступчивости. Но не тут-то было! Оба оправдывали свои бескомпромиссные позиции, но не личным честолюбием, а высокими идеалами: Романов под популярными знаменами неосталинизма, национал-шовинизма и имперской идеи, в то время как Горбачев, будучи идеологически скорее нейтрален (идеологические страсти отбушевали в нем еще в сталинские годы, на студенческой скамье), предлагал укрепить империю - анахронизм с помощью скромных, паллиативных экономических реформ, частично памятных ему с бурных Хрущевских времен, а частично заимствованных им у своих учителей - Федора Кулакова и Юрия Андропова.
     Оба выступали как спасители Отечества, и ни один не собирался уступать. Потому, чтокаждый понимал, что уступив сейчас, он уступит навсегда. Не в силах одолеть один другого, каждый их них предпочел "голосовать" за Черненко, надеясь ко времени ухода этого брежневского денщика с политической сцены успеть перегруппировать свои силы и захватить власть. Таков был неожиданный исход этого политического поединка, из-за которого империя после смерти Андропова целых четыре дня оставалась без официального руководителя, если бы не почтенный возраст Черненко и не многочисленные его болезни, и кабы не уверенность кремлевских дуэлянтов, что дни его сочтены, не видать бы ему высшего кремлевского поста как собственных ушей.
     Поживи Андропов еще год-другой, его наследником стал бы кто угодно, но только не 72-летний серый аппаратчик, одолеваемый предсмертными хворями и не очень даже соображающий что к чему.
     За 15 месяцев своего правления, большую часть которого он провел в больнице, Андропов успел ввести в ограниченный состав кремлевской элиты достаточное количество верных ему людей, чтобы обеспечить себе безусловное большинство в Политбюро Секретариате, двух высших органах партийной власти. Однако Андропов не взял в расчет, что не только большинство в кремлевском руководстве, но и единство его группы обеспечивалось только им самим, и никак более: он был как бы замковым камнем структуры, составленной из проверенных людей. Без него она должна была распасться, и немедленно распалась. Верные своему хозяину, его люди не были связаны между собой никакими обязательствами. Именно между ними разгорелась борьба за власть, а не не между "молодыми" и "стариками", как наивно полагало большинство западных наблюдателей. К слову сказать, "старики" оказались между собой более сговорчивыми, чем "молодые".
     Смерть Андропова вызвала у них вздох облегчения, а ввиду раздора в стане его учеников в "стариках" мгновенно сработал инстинкт самосохранения, развитый у них еще со сталинских времен, когда борьба за политическое выживание означала борьбу за жизнь. Никто из них лично скорее всего не мечтал о власти и не надеялся на нее (менее всего - Черненко) - честолюбие к этим годам уже перегорает. Власть, а точнее ее внешние атрибуты достались Черненко, но могли достаться Гришину, Устинову или Тихонову, кому именно из этих 70-летних - большого значения не имело, ибо любое из этих имен было псевдонимом обеспеченной старости, покоя, стабильности и почета, включая посмертный: торжественные похороны на Красной площади и захоронение в Кремлевской стене или возле нее. Верховная власть в руках любого из них была бы безличной властью, посмертным переизданием эры Брежнева, что и случилось при Черненко. Наперекор всем законам, история потекла в обратном направлении. Это был ностальгический контрпереворот "стариков", а возможен он оказался только благодаря неприкрытому никакими партийными приличиями антагонизму между Романовым и Горбачевым.
     С назначением Черненко борьба между этими двумя не прекратилась, а разгорелась с еще большей силой. Весь вопрос состоял в том, получил ли Горбачев в этой борьбе преимущество благодаря тому, что именно ему пришла в последний момент в голову спасительная идея передать власть во временное пользование больному и недалекому старику, самому случайному человеку на Кремлевском престоле за всю советскую историю.
     Горбачев вел заседание ЦК, на котором официально утвердили кандидатуру Черненко на пост генерального секретаря, а спустя еще 2 месяца Горбачев выступил с номинационной речью на сессии советского "парламента", который "избрал" Черненко председателем Президиума Верховного Совета СССР. А получилось так, что Горбачев сам отказался от предназначенного ему политического наследства в пользу Черненко, обойденного Андроповым за 15 месяцев до этого. Происходило как бы восстановление нарушенной Андроповым справедливости, и это, несомненно, засчитывалось Горбачеву благодарными геронтократами, которые получили последнюю передышку. Что касается реальных обязанностей политического импотента Черненко, троих Горбачев и Романов, два секретаря ЦК и Политбюро, поделили между собой.
     Горбачев, не любивший углов и конфликтов, пытался заключить с Романовым перемирие, что выражалось даже внешне: он демонстративно заговаривал с ним на разного рода церемониях, встречах и провожал на Шереметьевском аэродроме во время его поездок за границу, всячески пытаясь снять напряжение, хотя и не собираясь уступать.


[ ... Назад ]    [ Далее ... ]



_
Категория: Gorby | Добавил: Bruder (18.04.2009)
Просмотров: 949 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Каталог+поисковая система Русский Топ

Каталог Ресурсов Интернет ПетербургПетербург